Неточные совпадения
Плач бедной, чахоточной, сиротливой Катерины Ивановны произвел, казалось, сильный эффект на публику. Тут было столько жалкого, столько страдающего в этом искривленном болью, высохшем чахоточном лице, в этих иссохших, запекшихся
кровью губах, в этом хрипло кричащем голосе, в этом
плаче навзрыд, подобном детскому
плачу, в этой доверчивой, детской и вместе с тем отчаянной мольбе защитить, что, казалось, все пожалели несчастную. По крайней мере Петр Петрович тотчас же пожалел.
Мешается; то тревожится, как маленькая, о том, чтобы завтра все прилично было, закуски были и всё… то руки ломает,
кровью харкает,
плачет, вдруг стучать начнет головой об стену, как в отчаянии.
Когда ж об честности высокой говорит,
Каким-то демоном внушаем:
Глаза в
крови, лицо горит,
Сам
плачет, и мы все рыдаем.
Я не мог надеяться на взаимность, да и не думал о ней: душа моя и без того была преисполнена счастием. Я не понимал, что за чувство любви, наполнявшее мою душу отрадой, можно было бы требовать еще большего счастия и желать чего-нибудь, кроме того, чтобы чувство это никогда не прекращалось. Мне и так было хорошо. Сердце билось, как голубь,
кровь беспрестанно приливала к нему, и хотелось
плакать.
— Экзаменуете меня, что ли? Я же не идиот все-таки! Дума — горчич-ник на шею, ее дело — отвлекать прилив
крови к мозгу, для этого она и прилеплена в сумасбродную нашу жизнь! А кадеты играют на бунт. Налогов не
платить! Что же, мне спичек не покупать, искрами из глаз огонь зажигать, что ли?
Кожа мгновенно покраснела, даже ногти стали красными от прилива
крови, и Бетси (так звали служанку),
плача, натирала маслом пострадавшие места.
Дружба, как бы она ни была сильна, едва ли удержит кого-нибудь от путешествия. Только любовникам позволительно
плакать и рваться от тоски, прощаясь, потому что там другие двигатели:
кровь и нервы; оттого и боль в разлуке. Дружба вьет гнездо не в нервах, не в
крови, а в голове, в сознании.
— Ничего, брат… я так с испугу. Ах, Дмитрий! Давеча эта
кровь отца… — Алеша
заплакал, ему давно хотелось
заплакать, теперь у него вдруг как бы что-то порвалось в душе. — Ты чуть не убил его… проклял его… и вот теперь… сейчас… ты шутишь шутки… «кошелек или жизнь»!
Сколько есть на свете барышень, добрых и чувствительных, готовых
плакать о зябнущем щенке, отдать нищему последние деньги, готовых ехать в трескучий мороз на томболу [лотерею (от ит. tombola).] в пользу разоренных в Сибири, на концерт, дающийся для погорелых в Абиссинии, и которые, прося маменьку еще остаться на кадриль, ни разу не подумали о том, как малютка-форейтор мерзнет на ночном морозе, сидя верхом с застывающей
кровью в жилах.
Я еще в начале ссоры, испугавшись, вскочил на печь и оттуда в жутком изумлении смотрел, как бабушка смывает водою из медного рукомойника
кровь с разбитого лица дяди Якова; он
плакал и топал ногами, а она говорила тяжелым голосом...
Свидетелями этой сцены были Анфуса Гавриловна, Харитон Артемьич и Агния. Галактион чувствовал только, как вся
кровь бросилась ему в голову и он начинает терять самообладание. Очевидно, кто-то постарался и насплетничал про него Серафиме. Во всяком случае, положение было не из красивых, особенно в тестевом доме. Сама Серафима показалась теперь ему такою некрасивой и старой. Ей совсем было не к лицу сердиться. Вот Харитина, так та делалась в минуту гнева еще красивее, она даже
плакала красиво.
Мала была и неразумна, а до сих пор сердце
кровью обливается, как вспомнишь, как
плакала у ворот Мартыновской больницы…
А то целует-целует, да как куснет за губы, так
кровь аж и брызнет… я
заплачу, а ему только этого и нужно.
— «О! горе, егда будет сие, — читала Таифа, — восплачутся тогда и церкви Божии
плачем великим, зане ни приношения, ниже кадило совершится, ниже служба богоугодная; священные бо церкви яко овощная хранилища будут, и честное тело и
кровь Христова во днех онех не имать явитися, служба угаснет, чтение Писания не услышится, но тьма будет на человецех».
— Горько мне стало на родной стороне. Ни на что бы тогда не глядел я и не знай куда бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло с той поры, а как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая
кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а
заплатить обидчику было нельзя… И решил я покинуть родну сторону, чтоб в нее до гробовой доски не заглядывать…
По темной, крутой лестнице я поднялся во второй этаж и позвонил. В маленькой комнатке сидел у стола бледный человек лет тридцати, в синей блузе с расстегнутым воротом; его русые усы и бородка были в
крови, около него на полу стоял большой глиняный таз; таз был полон алою водою, и в ней плавали черные сгустки
крови. Молодая женщина,
плача, колола кухонным ножом лед.
Мне думается, что только самое строгое и систематическое проведение в жизнь правила, рекомендованного Мажанди, могло бы хоть до известной степени спасти больных от необходимости
платить своей
кровью и жизнью за образование искусных хирургов. Но все-таки это лишь до известной степени. Когда можно признать хирурга «достаточно» опытным? Где для этого граница?
И тут сказывалась разность двух душ, двух темпераментов, двух
кровей. Александров любил с такою же наивной простотой и радостью, с какою растут травы и распускаются почки. Он не думал и даже не умел еще думать о том, в какие формы выльется в будущем его любовь. Он только, вспоминая о Зиночке, чувствовал порою горячую резь в глазах и потребность
заплакать от радостного умиления.
— Трепещи, губитель! — крикнула она вне себя. — Близок день расплаты! Близок час моего мщения!.. За каждую уроненную здесь слезу ты
заплатишь мне своею
кровью! Своею низкою, черною
кровью.
Он невольно отшатнулся. Лида упала на диван и
заплакала. Белая пена, окрашенная алою
кровью, смочила ее пересохшие губы. Обморок повторился.
Павел во всю жизнь свою, кроме одной скрипки и плохих фортепьян, не слыхивал никаких инструментов; но теперь, при звуках довольно большого оркестра, у него как бы вся
кровь пришла к сердцу; ему хотелось в одно и то же время подпрыгивать и
плакать.
Аннушка очувствовалась только через полчаса, присела на землю и горько
заплакала, —
кровь у ней бежала носом, левый глаз начал пухнуть.
На клоке марли на столе лежал шприц и несколько ампул с желтым маслом.
Плач конторщика донесся из-за двери, дверь прикрыли, фигура женщины в белом выросла у меня за плечами. В спальне был полумрак, лампу сбоку завесили зеленым клоком. В зеленоватой тени лежало на подушке лицо бумажного цвета. Светлые волосы прядями обвисли и разметались. Нос заострился, и ноздри были забиты розоватой от
крови ватой.
— Да, да! Странные мысли приходят мне в голову… Случайность это или нет, что
кровь у нас красная. Видишь ли… когда в голове твоей рождается мысль, когда ты видишь свои сны, от которых, проснувшись, дрожишь и
плачешь, когда человек весь вспыхивает от страсти, — это значит, что
кровь бьет из сердца сильнее и приливает алыми ручьями к мозгу. Ну и она у нас красная…
И вышла в сени. Там, ткнувшись головой в угол, она дала простор слезам своей обиды и
плакала молча, беззвучно, слабея от слез так, как будто вместе с ними вытекала
кровь из сердца ее.
Вы все
заплатите мне за
кровь его!
Кровь видят все; она красна, всякому бросается в глаза; а сердечного
плача моего никто не зрит; слезы бесцветно падают мне на душу, но, словно смола горячая, проедают, прожигают ее насквозь по вся дни!
Я гулял — то в саду нашей дачи, то по Нескучному, то за заставой; брал с собою какую-нибудь книгу — курс Кайданова, например, — но редко ее развертывал, а больше вслух читал стихи, которых знал очень много на память;
кровь бродила во мне, и сердце ныло — так сладко и смешно: я все ждал, робел чего-то и всему дивился и весь был наготове; фантазия играла и носилась быстро вокруг одних и тех же представлений, как на заре стрижи вокруг колокольни; я задумывался, грустил и даже
плакал; но и сквозь слезы и сквозь грусть, навеянную то певучим стихом, то красотою вечера, проступало, как весенняя травка, радостное чувство молодой, закипающей жизни.
— За то, что я не имел счастия угодить моей супруге Полине Александровне. Ха, ха, ха! И мне уж, конечно, не тягаться с ней. У меня вон всего в шкатулке пятьдесят тысяч, которые мне
заплатили за женитьбу и которыми я не рискну, потому что они все равно что
кровью моей добыты и теперь у меня остались последние; а у ней, благодаря творцу небесному, все-таки еще тысяча душ с сотнями тысяч денег. Мне с ней никак не бороться.
Начались сибирские наши жары, которые вроде тропических. Моя нога их не любит; я принужден был бросить
кровь и несколько дней прикладывать лед. Это замедляет деятельность; надобно, впрочем,
платить дань своему возрасту и благодарить бога, что свежа голова. Беда, как она начнет прихрамывать; а с ногой еще можно поправиться.
Я хошь и солдат, ну, стало мне жалко глупых этих людей: бабы, знаешь,
плачут, ребятишки орут, рожи эти в
крови — нехорошо, стыдно как-то!
В семье Гудала
плач и стоны,
Толпится на дворе народ:
Чей конь примчался запаленный
И пал на камни у ворот?
Кто этот всадник бездыханный?
Хранили след тревоги бранной
Морщины смуглого чела.
В
крови оружие и платье;
В последнем бешеном пожатье
Рука на гриве замерла.
Недолго жениха младого,
Невеста, взор твой ожидал:
Сдержал он княжеское слово,
На брачный пир он прискакал…
Увы! но никогда уж снова
Не сядет на коня лихого!..
— Он радует, нежный и солнечный цикламен, он влечет к желаниям, от которых сладко и стыдно, он волнует
кровь. Понимаешь, мое солнышко, когда сладко, и радостно, и больно, и хочется
плакать? Понимаешь? вот он какой.
— И её! — сказал Павел и дрогнувшим голосом спросил. — А ты думаешь, не жалко мне её? Я её выгнал… И, как пошла она… как
заплакала… так тихо
заплакала, так горько, — сердце у меня
кровью облилось… Сам бы
заплакал, да кирпичи у меня тогда в душе были… И задумался я тогда надо всем этим… Эх, Илья! Нет нам жизни…
Суворов вошел к себе в комнату, сбросил мундир, запачканный
кровью покойной, бросился на постель и уткнул лицо в кожаную подушку. Он
плакал второй, и последний, раз в жизни.
— Да… до
крови!.. Как шел он потом, так
плакал… — вполголоса рассказывал мальчик.
— Вы не жизнь строили — вы помойную яму сделали! Грязищу и духоту развели вы делами своими. Есть у вас совесть? Помните вы бога? Пятак — ваш бог! А совесть вы прогнали… Куда вы ее прогнали? Кровопийцы! Чужой силой живете… чужими руками работаете! Сколько народу
кровью плакало от великих дел ваших? И в аду вам, сволочам, места нет по заслугам вашим… Не в огне, а в грязи кипящей варить вас будут. Веками не избудете мучений…
Перепуганные невестки смотрели в окно на происходившую во дворе сцену; Дуня тихо
плакала. Нюша выскочила было на двор, но Татьяна Власьевна велела ей сидеть на своей половине. На беду, и Михалка не было даже: он сидел сегодня в лавке. Окровавленный, сконфуженный Архип стоял посредине двора и вытирал
кровь на лице полой своего полушубка.
Василиса Перегриновна (
плача). Слезами я заливаюсь, глядя на вас! Сердце мое
кровью обливается, что вас, благодетельницу, не уважают, дому вашего не уважают! В вашем ли честном доме, в этаких ли местах благочестивых, такие дела делать!
Песня жгла жаждою страсти и ласк. И песня эта, и шедшие из тьмы шорохи, и разогретая хмелем
кровь — все томило душу, и хотелось сладко
плакать. Но тяжело лежала в душе мутная тоска и не давала подняться светлым слезам.
Закат в
крови! Из сердца
кровь струится!
Плачь, сердце,
плачь…
Покоя нет! Степная кобылица
Несётся вскачь!
Со свечой в руке взошла Наталья Сергевна в маленькую комнату, где лежала Ольга; стены озарились, увешанные платьями и шубами, и тень от толстой госпожи упала на столик, покрытый пестрым платком; в этой комнате протекала половина жизни молодой девушки, прекрасной, пылкой… здесь ей снились часто молодые мужчины, стройные, ласковые, снились большие города с каменными домами и златоглавыми церквями; — здесь, когда зимой шумела мятелица и снег белыми клоками упадал на тусклое окно и собирался перед ним в высокий сугроб, она любила смотреть, завернутая в теплую шубейку, на белые степи, серое небо и ветлы, обвешанные инеем и колеблемые взад и вперед; и тайные, неизъяснимые желания, какие бывают у девушки в семнадцать лет, волновали
кровь ее; и досада заставляла
плакать; вырывала иголку из рук.
Умы предчувствовали переворот и волновались: каждая старинная и новая жестокость господина была записана его рабами в книгу мщения, и только
кровь <его> могла смыть эти постыдные летописи. Люди, когда страдают, обыкновенно покорны; но если раз им удалось сбросить ношу свою, то ягненок превращается в тигра: притесненный делается притеснителем и
платит сторицею — и тогда горе побежденным!..
В одно мгновение мужики его окружили с шумом и проклятьями; слова смерть, виселица, отделяли<сь> по временам от общего говора, как в бурю отделяются удары грома от шума листьев и визга пронзительных ветров; все глаза налились
кровью, все кулаки сжались… все сердца забились одним желанием мести; сколько обид припомнил каждый! сколько способов придумал каждый
заплатить за них сторицею…
Вам
платят здесь бумажками, мы будем
платить золотом; сами вы будете ходить в золоте, будете вольны по-старому и
платить подати с камина как
платили ваши предки; мы за вас бились и
кровь проливали в Севастополе».
Но и теперь я не могла
плакать, хотя слова Люды заставляли мое сердце обливаться
кровью…
В бреду шли дни, наполненные страшными рассказами о яростном истреблении людей. Евсею казалось, что дни эти ползут по земле, как чёрные, безглазые чудовища, разбухшие от
крови, поглощённой ими, ползут, широко открыв огромные пасти, отравляя воздух душным, солёным запахом. Люди бегут и падают, кричат и
плачут, мешая слёзы с
кровью своей, а слепые чудовища уничтожают их, давят старых и молодых, женщин и детей. Их толкает вперёд на истребление жизни владыка её — страх, сильный, как течение широкой реки.
Село стояло на пригорке. За рекою тянулось топкое болото. Летом, после жарких дней, с топей поднимался лиловатый душный туман, а из-за мелкого леса всходила на небо красная луна. Болото дышало на село гнилым дыханием, посылало на людей тучи комаров, воздух ныл,
плакал от их жадной суеты и тоскливого пения, люди до
крови чесались, сердитые и жалкие.
— Люди московские! Ныне вы узрите казни и мучения, но памятуйте, что я караю злодеев, хотевших извести меня и погубивших покойную царицу и детей моих! С
плачем душевным и рыданием внутренним предаю их смерти, яко аз есмь судия, Господом поставленный, судия нелицеприятный! Подобно Аврааму, поднявшему нож на сына, я самых ближних моих приношу на жертву! Да падет же
кровь их на их же главу!
— Добрый ответ, отче! А другие не так мыслят: называют меня кровопийцей, а не ведают того, что, проливая
кровь, я заливаюсь горючими слезами.
Кровь видят все: она красная, всякому в глаза бросается, а сердечного
плача моего никто не зрит; слезы бесцветно падают на мою душу и словно смола горячая прожигают ее.